Леся Орлова

Первого мая видела телевизор. В телевизоре видела рекламу. Много думала. В частности, о бесхитростном цинизме в трактовке семейных ценностей, прав и обязанностей. Если б я была искусствовед, то ввела бы понятие "наивного эйджизма", пожалуй. Но я - не искусствовед, просто рекламой случайно подавилась.

Там, значит, были женщина и мужчина. Не первой, конечно, молодости, но весьма моложавые и привлекательные. У женщины - светлые волосы и хорошая стрижка, а у мужчины - очки, усы и художественная проседь в волосах. Они сидели в светлой комнате. Сидели-сидели - и вдруг стали хвататься за разные места, которые в рекламе традиционно назначены "больными": за коленку и за поясницу. Кажется, даже охали и стонали, но это я и додумать могла задним числом. А потом они вдруг сорвались с места, подбежали к окну и в панике закричали: "ВНУКИ!!!" После этого схватили тюбик какой-то мази и стали лихорадочно натирать, соответственно, коленку и поясницу. После чего в финале, согнувшись и натужно хохоча, с искаженными пугающим энтузиазмом лицами, они бегали по двору, как две безумных лошадки, и катали на закорках этих самых внуков. Из чего зритель в моем лице должен был заключить, что мазь - реально чудодейственная. Ну, потому что это реклама мази была.
Между тем, зритель в моем лице назаключал, по наивности и ввиду долгого несмотрения телевизора, совершенно других вещей, возможно - кощунственных.

Сегодня похоронили. Первый порыв был – любым способом, любой ценой, за любые деньги, самолетом-поездом-автомобилем оказаться в Киеве, быть там, увидеть в последний раз. Потом я представила себе крематорий, людей, которых впервые за многие годы снова увижу именно в таких обстоятельствах, и, главное, что в таких обстоятельствах увижу его – не в конце лета в Буче, как планировала, а вот так. И именно это воспоминание о нем станет последним и окончательным. И – нет. Нет. «Прощание состоится на Байковом». Но я не хочу, не могу и не буду прощаться, я отказываюсь.

Мы встретились в январе 1996 года. Это значит – сколько? – 23 года отношений – дружеских, потом романтических, потом снова и навсегда дружеских. Единственное и прекрасное исключение из жесткого правила «друзьями остаться невозможно». С ним – возможно. До родства.

В детстве я хотела быть тем, кто:

- Рисует афиши для кинотеатров. В идеале – для кинотеатра им.Шевченко, потому что он был рядом с моим домом, напротив. Удобно и близко. Пришла, нарисовала – и домой. Я довольно рано вычислила механизм этой нехитрой работы. Во-первых, художник, до меня исполнявший обязанности афишедела для кинотеатра им.Шевченко, откровенно использовал свои же старые афиши. Просто перемалевывал немножко лица, а так я безошибочно их узнавала. Вообще он, прямо скажем, так себе рисовал, совсем не старался, у меня бы точно лучше получилось. Во-вторых, там было фактически два сюжета (за незначительными исключениями, когда фильм, видимо, выбивался из стандартного репертуара, и когда художнику, возможно, давали конкретное задание срисовать какой-то рекламный стоп-кадр): про любовь и про детектив.

Категорически отказываюсь воспринимать как «гилти плеже» свою любовь к трилогии «Голый пистолет». Очень люблю все три части, улыбаюсь при одном только воспоминании о них, периодически пересматриваю.

Ну и вообще к этому придурошному жанру отношусь с нежностью – хоть «Аэроплан», хоть «Без вины виноватый», хоть «Горячие головы» (раз и два), плюс еще монтипайтоновские вещи и плюс «Робин Гуд: мужчины в трико». И никакие тамошние шутки на грани фола меня совершенно не смущают почему-то, а уж сегодня это кино смотрится с некоторым даже недоверчивым изумлением ввиду вопиющей неполиткорректности и неуважения к чьим-нибудь оскорбленным чувствам. К тому же, «Голый пистолет» (и последовавшие за ним фильмы с Нильсеном, сделанные Цукерами, Абрахамсом и Мелом Бруксом) – изумительная пародийная энциклопедия голливудских кинотрендов двух с лишним десятилетий, то есть прямо-таки хроника, история, на заметку маленьким кинокритикам.

Когда маленькая совсем шла по улице, держа за руку маму, папу или обоих, а навстречу шел тоже какой-нибудь ребенок, тоже держа за руку взрослого, невозможно было не оглянуться. Ни на кого больше оглядываться совершенно не тянуло, а на своего плюс-минус ровесника невозможно не. Какой-то рефлекс, гипноз, не знаю. Вот идешь навстречу, разглядываешь, вот поравнялись, а потом сразу реально шею сворачиваешь, глядя назад, и этот другой малыш тоже обязательно оглядывается, тоже выворачивает шею. Не было случая, чтоб я обернулась, а другой малыш – нет. Негласный договор какой-то между малышами. В какой момент это закончилось, я не помню, я и об этом-то не помнила до вчерашнего дня, когда вдруг. Вообще совершенно непонятно, почему какие-то необязательные моменты врезаются в память на всю жизнь.

Заметка на полях. Есть аспект революционной логики, который раздражает меня особенно сильно и который укоренен в нашем коллективном сознании, как непобедимый сорняк. Это принцип "сын за отца отвечает". Именно упрек в происхождении. Априорная убежденность в том, что это самое происхождение определяет однозначное циничное лицемерие выбора, вступающего в противоречие со сценарием, происхождением заданным.

Вот, скажем, текст известного человека, открыто рассказывающего историю своей семьи. Его горячо любимый дед - палач. И с этим нужно как-то жить, потому что мировоззрение внука определяется системой ценностей, однозначно осуждающей деда-палача.

Вот, скажем, описание жизненного пути еще одного человека, трагически погибшего. Взгляды и поступки которого относятся, так скажем, к "либеральному дискурсу". Но смотри-ка: он никогда не скрывал (да и не смог бы, но он и попыток не делал), что происходит из семьи советской номенклатуры, на счету которой, опять же, вполне палаческие поступки. И да, ряд этапов его собственной карьеры этим происхождением был задан - до некоего разворота, спровоцированного историческим переломом.

Забыть физкультурную (не «спортивную» - «физкультурную»!) форму – один из кошмаров глупого бесправного школьного детства. Когда осознаешь, что таки да, действительно забыла, приближение урока физры ощущается как сползание в бездну. Казалось бы, ну что тебе могут сделать, чисто логически, а? Ну, замечание напишут в дневник, ну, поругают… а чувство такое было, как в ожидании расстрела, наверное. Но эта же самая форма – сам момент переодевания за 10 минут перемены – дарила и странное и трогательное ощущение «сбрасывания старой шкурки» и обновления, пусть ненадолго, на 45 минут всего. И эта же простенькая форма – мешковатые, с самого начала как-то растянутые на коленях «треники» со штрипками и дурацкой простроченной «стрелкой» спереди, футболка, кеды – давала даже какой-то простор для внутренней локальной моды. Когда, например, какая-нибудь продвинутая девочка первой начинала заправлять штаны в носки, а то и вовсе закатывать до середины икры, а футболочку с олимпийским мишкой не заправлять, а выпрастывать, а «мастерку» (верх спортивного костюма) обвязывать вокруг талии…

Обнаружила тут у себя маркер старости (если что, меня это нимало не удручает, просто констатирую): с некоторых пор я совсем перестала коршуном бросаться на новинки литературы и кино и стремиться «быть в курсе и держать руку на пульсе», а вместо этого в основном перечитываю да пересматриваю давно знакомое, ищу в нем новые смыслы и детали, подолгу обдумываю и теоретизирую сама с собой.

Вот, на днях взяла да и пересмотрела «Опасный поворот», например. Я его неплохо помнила, в принципе, хотя в последний раз смотрела довольно давно. И теперь три серии – в один присест, жалко, что их только три. Этот фильм меня завораживает. В том числе и темпоритмом, совсем уже устаревшим, когда эфирное время не экономят, когда зрителя не считают ребенком с дефицитом внимания, нуждающимся в беспрестанной смене картинок и звуков, когда «многабукаф» и «многаминутаф» (я в этом смысле, правда, принципиальный динозавр и считаю «многа» достоинством, а не недостатком). Этот фильм для меня – как музыка. Каждая нота и каждая пауза имеет значение.

34 года сегодня, как убили Талгата Нигматулина. А через месяц, 5 марта, ему бы исполнилось 70.

Я его впервые увидела на экране еще маленькой – в роли Индейца Джо в «Приключениях Тома Сойера и Гекльберри Финна». И с тех самых пор и по сей день эта роль, этот герой именно в этом воплощении для меня – самый страшный, самый жуткий из всех кинематографических злодеев, каких я только видела. Года три назад мне ужасно захотелось пересмотреть «Тома Сойера», и я это сделала. Много чего в этом фильме оказалось… как старая пыльная неуклюжая детская игрушка, казавшаяся в детстве блистательным совершенством, а взрослыми глазами увиденная во всей своей беззащитной жалкости. Индеец Джо остался неизменным. Таким же, как был. Таким, при одном только появлении которого, при одном только взгляде на которого в животе холодеет и сердце стремительно и страшно падает вниз.

Десять лет назад было дело, в восьмом году. Мы с близкой подругой решили по-быстрому смотаться на «майские» на недельку в Турцию. Спонтанно. Поэтому буквально в один день купили путевку у приятельницы-туроператора в Кемер. В милый вполне отель, который она очень рекомендовала как проверенный. Отель действительно оказался славным, правда «фишкой» было практически полное отсутствие в числе постояльцев хоть украинцев, хоть русских. Среди условно «наших» мы там в первый же вечер вычислили всего-то троих: чрезвычайно забавного мужчинку, транспортного прокурора из, если верно помню, Тюмени, а также совсем молодую и приятную пару молодоженов из Минска (им подарили путевки в качестве свадебного путешествия). В основном постояльцами были французы и немцы (жутко нас, к слову, бесившие чудесной манерой застолбить шезлонги полотенцами на сутки – и ни разу за сутки возле этих шезлонгов не появиться).